Духовное  чтение

Мы продолжаем  знакомить вас с книгой «Отец Арсений» и опубликуем ещё несколько отрывков из неё на главной странице нашего сайта. Надеемся, что она привлекла ваше внимание. Невозможно остаться равнодушным,  когда читаешь её страницы. Эта книга – сборник воспоминаний тех, кто знал  старца Арсения (в миру Стрельцов Пётр Андреевич). Ему пришлось пройти тяжёлый путь исповедника, много пострадавшего за веру Христову. Несколько арестов, ссылок и многие годы в лагерях усиленного и особого  режима.  Поражаешься, как же велика сила духа и веры истинных сынов Божиих.  В книге несколько частей. Предлагаем прочитать  главу из 1-й части.

Допрос

После отъезда Абросимова сменилось два начальника «особого отдела»,  и назначили пожилого, мрачного подполковника. В «особый отдел» пришло много новых сотрудников. Строгости в лагере усилились, жизнь заключённых стала совершенно невыносимой.  Многих вызывали в «особый отдел» на допросы. Угрозы, избиения, карцер стали массовыми явлениями. Со стороны казалось, что чего-то добиваться от людей, практически обречённых на смерть, нелепо, однако следователи даже здесь пытались создать какие-то новые дела. «Особый отдел» последнее время «работал» с большой нагрузкой: создавались дела, «раскрывались заговоры», проводились доследования, где-то выносили дополнительные приговоры, кого-то расстреливали.
В марте отца Арсения вызвали на допрос в «особый отдел». Допрашивал майор Одинцов, человек среднего роста, с лысой головой удлинённой формы, отёчным лицом, тонкими губами, разрезающими лицо, и бесцветными глазами. Всегда подтянутый, в хорошо отутюженном кителе, неизменно вежливый при встречах, он наводил ужас на допрашиваемых заключённых жестокостью допросов, но почему-то имел прозвище «Ласковый» или второе – «Начнём, пожалуй».
Отец Арсений вошёл и встал при входе. Деловито просматривая какие-то бумаги, следователь долго не обращал внимания на отца Арсения, потом, откинувшись на стуле, сказал:

 — Рад познакомиться, Пётр Андреевич! Рад! Обо мне, вероятно, слышали, я Одинцов.
— Слышал, гражданин следователь, – ответил отец Арсений.
— Ну, вот и хорошо, батюшка! Начнём, пожалуй! Хорошие слова сказал Александр Сергеевич Пушкин, к нашему разговору сказал. Говорить и признаваться у меня надо, а то кровью утрётесь. У меня порядочек известный. Начнём! Признавайтесь.
— О чем рассказывать?
— Рассказывай, поп, об организации, которая действует в лагере и преследует цель покушения на жизнь товарища Сталина. Нам всё известно, тебя выдали. Не тяни, раз обо мне слышал.
Собравшись в единый ком нервов, отец Арсений молился, взывая к Матери Божией о помощи, умоляя Её дать ему силы выдержать допрос: «Господи Боже наш! Не остави меня, грешного, укрепи, Владычица Небесная, дух мой немощный».
— Я ничего не знаю ни о какой организации и признаваться мне не в чем.
— Вот что, поп! Играть с тобой не буду, ты и так полудохлый, тебе всё равно подыхать, а мне дело позарез нужно. Садись и пиши, что тебе диктовать буду.
— Гражданин следователь! Разрешите обратиться к Вам с вопросом.
— У меня вопросов не задают, а отвечают, ну а ты давай – задавай, всё равно тебе подыхать здесь.
— Гражданин следователь! Прошу Вас, взгляните в моё дело, и Вы увидите, кто допрашивал меня, но я никогда и никого не оговаривал, а меня били, и очень тяжело.
Одинцов тяжело поднялся, обошёл стол, подвинул к отцу Арсению лист протокола допроса, ручку и сказал:
— Кто бы ни допрашивал, а у меня всё напишешь.
— Нет. Ничего писать не буду, в лагере нет никакой организации, Вы хотите создать новое дело и расстрелять безвинных, замученных людей, которые и так обречены на смерть.
Одинцов подошёл ближе, губы его задрожали и исказились, тусклый бесцветный взгляд оживился, и, почти заикаясь, он произнёс:

 — Милый ты мой! Ты не знаешь, что с тобой сейчас будет.
«Господи, помоги!» – только успел произнести про себя отец Арсений, как страшный удара лицо сбросил его со стула, и, теряя сознание от ошеломляющей боли, он понял, что всё кончено. Одинцов добьет его.  В какие-то короткие мгновения приходя в себя, он чувствовал удары, наносимые ногами и пряжкой офицерского ремня, которой били по лицу. В эти мгновения отец Арсений молил Матерь Божию, но, не успев произнести двух-трех слов, проваливался в темноту бессознательности и наконец затих.
Очнулся на несколько секунд на улице и только понял, что его волокут его в барак. Второй раз очнулся в бараке на нарах. Кто-то мокрой тряпкой протирал его лицо и говорил:

 — Добили старика, не доживёт до утра. И матерно, с ненавистью вспоминали Ласкового – следователя Одинцова.
Третий раз отец Арсений очнулся, как ему почудилось, опять в бараке. Тело нестерпимо болело, и боль гасила всё в сознании. Пытаясь что-то припомнить, отец Арсений решил, что его допрашивают, потому что кто-то резал, казалось, голову. Он захотел призвать имя Божие, молиться, но, ухватившись за начало молитвы, мгновенно терял её. Боль, невыносимая боль вытесняла всё, бросала в беспамятство, раздирала сознание. Он ждал и ждал ещё ударов, крика, ещё большей боли, ждал смерти. Возвращаясь десятки раз в сознание на короткие мгновения и теряя его на длительное время, отец Арсений в моменты возвращения сознания всё время пытался войти в молитву, но не мог, ожидая новых ударов, неимоверная боль, затуманенность мыслей отводили молитву.
В один из кратких периодов возможности сознавать отец Арсений с испугом понял, что он умрёт без молитвы, без внутреннего покаяния. Голову кто-то поворачивал, что-то нестерпимо жгло и кололо, и вдруг отец Арсений услышал:

 — Быстро два укола камфары, осторожнее с йодом, не попадите в глаза. Накладывайте швы. Как мог этот мерзавец так искалечить человека? Осторожно брейте голову!
Отец Арсений почувствовал, что чьи-то руки нежно поворачивают его голову, а сам он лежит на чём-то твердом и без одежды.  Сознание надолго покинуло его. Потом ему рассказывали, что пролежал он без памяти больше трёх дней на больничных нарах. Придя в себя, пытался понять, где он. У следователя, в бараке или ещё где? И с трудом осознал, что в больнице. Начал молиться, но после двух или трёх фраз боль опять отбросила его во мрак беспамятства, и эта борьба за молитву с болью и беспамятством продолжалась несколько дней.
С каждым днем он успевал захватить, именно захватить всё больше слов молитвы и наконец молитвой победил всё. Глаза были завязаны, но он всё время чувствовал прикосновение чьих-то ласковых и заботливых рук, так же кто-то ласково что-то говорил ему и кормил его. Голос был с лёгким еврейским акцентом:

 — Ну — ну! Ничего, выжили. Не думал, что вырветесь из этой переделки. Завтра развяжу Вам лицо. Сам на допросах бывал, знаю эти лёгкие разговорчики, но мы Вас починили, почти как новый.
Скоро сняли повязку с глаз и головы. Врач, которого звали Лев Михайлович, заботливо возился с отцом Арсением, давал советы, успокаивал.

 — Тихо, тихо, сейчас посмотрим. Дорогой мой! Лицо у вас почти без единого шрама! Вот и хорошо. Рад за Вас.
На отца Арсения смотрели два больших близоруких глаза в очках. Лицо было мягким и добрым.

 — Задержу ещё Вас здесь, сколько смогу, – говорил Лев Михайлович. – Задержу, да не попасть бы Вам второй раз к этому зверю. Молитесь своему Богу, а то убьёт.
Пробыл отец Арсений в больнице более сорока дней. Расставались со Львом Михайловичем, замечательно добрым человеком и прекрасным врачом, буквально со слезами. Обнимая отца Арсения, Лев Михайлович убеждённо говорил:
— Не может так всё продолжаться, не может. Обязательно кончится, и мы выйдем с Вами из этого ада и встретимся.

И, действительно, в 1963 г. встретились.
Вернулся из больницы отец Арсений в тот же барак, но из старых жильцов его осталось очень мало, большинство угнали на рудник. Говорили, что и следователя Одинцова куда-то перевели.  Месяца через три после выхода из больницы вызвали отца Арсения в «особый отдел» к начальнику. Грузный, неповоротливый человек со свинцовым взглядом, он внимательно осмотрел отца Арсения и сказал:

 — Живучий ты! И Одинцова перенёс, и в лагере зажился, не мрёшь, ну, это хорошо! Намекали мне тут из Москвы, чтоб тебя не добить, да кто разберёт – может, на пушку берут, проверяют. Ну-ну! Живи, на тяжёлые работы дам указание не посылать.
После этого разговора до самой смерти Главного в «особый» не вызывали. Шрамы на теле и голове остались воспоминаниями о допросах.

Опубликовал 12 июня 2019.
Размещено в Главная страница.
.