Духовное чтение

Приближается  святое время Великого поста. Как важно в эти дни задуматься над собой, над тем, как ты духовно возрастаешь, каким предстанешь пред Господом. Огромную роль в этой непростой работе играют книги. Мы продолжаем знакомить вас с книгой «Отец Арсений». Надеемся, что она привлечёт ваше внимание. В книге несколько частей. Сегодня мы предлагаем вам прочитать  главу из 1-й части, которая называется «Где двое или трое собраны во имя Мое».

В одну из зим поступил с этапа в барак юноша лет двадцати трех, студент, осуждённый на 20 лет по 58-й статье. Лагерной житейской премудрости ещё в полной мере не набрался, так как сразу после приговора попал из Бутырок в «особый». Молодой, зеленый ещё, плохо понимавший, что с ним произошло, попав в «особый», сразу столкнулся с уголовниками. Одет парень был хорошо, не обносился ещё по этапам; увидели его уголовники во главе с Иваном Карими и  решили раздеть. Сели в карты играть на одежду парня. Все видят, что разденут его, а сказать никто ничего не может, даже Сазиков не смел нарушить лагерную традицию. Закон – на «кон» парня поставили – молчи, не вмешивайся. Вмешался – прирежут.
Те из заключённых, кто долго по лагерям скитался, знали, что если на их барахло играют, сопротивляться нельзя – смерть.  Иван Карий всю одежду с парня выиграл, подошёл к нему и сказал: «Снимай, дружок, барахлишко-то».

Ну, и началось. Парня Алексеем звали, не понял сперва ничего, думал, смеются, не отдаёт одежду. Иван Карий решил для барака «комедию» поставить, стал с усмешкой ласково уговаривать, а потом бить начал. Алексей сопротивлялся, но уже теперь барак знал, что парень будет избит до полусмерти, а может быть, и забит насмерть, но «концерт» большой будет.
Затаились, молчат все, а Иван Карий бьёт и распаляется. Алексей пытается отбиться, да где там, кровь ручьём по лицу течет. Уголовники для смеха на две партии разделились, и одна Алексея подбадривает.

 Отец Арсений во время «концерта» этого дрова около печей укладывал в другом конце барака и начала не видел, а тут подошёл к крайней печке и увидел, как Карий студента Алешку насмерть забивает. Алексей уже только руками закрывается, в крови весь, а Карий озверел и бьёт, и бьЁт. Конец парню. Отец Арсений дрова молча положил перед печью и спокойно пошёл к месту драки и на глазах изумлённого барака схватил Карего за руку, тот удивлённо взглянул и потом от радости даже взвизгнул. Поп традицию нарушил, в драку ввязался. Да, за это полагалось прирезать. Ненавидел Карий отца Арсения, но не трогал, барака боялся, а тут законный случай сам в руки идет.  Бросил Карий Алешку бить и проговорил: «Ну, поп, обоим вам конец, сперва студента, а потом тебя».

Заключённые растерялись. Вступись – все уголовники, как один, поднимутся. Карий нож откуда-то достал и бросился к Алешке. Что случилось? Никто толком понять не мог, но вдруг всегда тихий, ласковый и слабый отец Арсений выпрямился, шагнул вперёд к Карему и ударил его по руке, да с такой силой, что у того нож выпал из руки, а потом оттолкнул Карего от Алексея. Качнулся Карий, упал и об угол нар разбил лицо, и в этот момент многие засмеялись, а отец Арсений подошёл к Алексею и сказал: «Пойди, Алеша, умойся, не тронет тебя больше никто», – и, будто бы ничего не случилось, пошёл укладывать дрова. Опешили все. Карий встал. Уголовники молчат, поняли, что Карий своё «лицо» потерял перед всем бараком. Кто-то кровь по полу ногой растёр, нож поднял. У Алешки лицо разбито, ухо надорвано, один глаз совсем закрылся, другой багровый. Молчат все. Несдобровать теперь отцу Арсению и Алексею, прирежут уголовники. Обязательно прирежут.

Случилось, однако, иначе. Уголовники поступок отца Арсения расценили по-своему, увидев в нём человека смелого и, главное, необыкновенного. Не побоялся Карего с ножом в руках, которого боялся весь барак. Смелость уважали и за смелость по-своему любили. Доброту и необыкновенность отца Арсения давно знали. Карий к своему лежаку ушел, с ребятами шепчется, но чувствует, что его не поддержат, раз сразу не поддержали.

Прошла ночь. Утром на работу пошли, а отец Арсений делами по бараку занялся: топит печи, убирает, грязь скребет. Вечером заключённые пришли с работы, и вдруг перед самым закрытием барака влетел с несколькими надзирателями начальник по режиму.  «Встать в шеренгу!», – заорал сразу. Вскочили, стоят, а начальник пошёл вдоль шеренги, дошёл до отца Арсения и начал бить, а Алексея надзиратели из шеренги выволокли.

«За нарушение лагерного режима, за драку попа 18376 и Р281 в холодный карцер № 1, на двое суток, без жратвы и воды», – крикнул начальник.
Донёс, наклепал Карий, а это среди уголовников считалось самым последним, позорным делом.

Карцер № 1 – небольшой домик, стоящий у входа в лагерь. В домике было несколько камер-одиночек и одна камера на двоих, с одним узким лежаком, вернее – доской шириною сантиметров сорок. Пол, стены, лежак были сплошь обиты листовым железом. Сама камера была шириной не более трёх четвертей метра, длиной два метра.  Мороз на улице тридцать градусов, ветер, дышать трудно. На улицу выйдешь – так сразу коченеешь. Поняли заключенные барака: смерть это верная. Замёрзнут в карцере часа через два. Наверняка замёрзнут. При таком морозе в этот карцер не посылали, при пяти-шести градусах, бывало, посылали на одни сутки. Живыми оставались лишь те, кто все двадцать четыре часа прыгал на одном месте. Перестанешь двигаться – замёрзнешь, а сейчас минус тридцать. Отец Арсений старик, Лёшка избит, оба истощены.  Потащили обоих надзиратели. Авсеенков и Сазиков из строя вышли и обратились к начальнику: «Гражданин начальник! Замёрзнут на таком морозе, нельзя их в этот карцер, умрут там». Надзиратели наподдали обоим так, что от одного барака до другого очумелыми летели.
Иван Карий голову в плечи вобрал и чувствует, что не жилец он в бараке, свои же за донос пришьют.

Привели отца Арсения и Алексея в карцер, втолкнули. Упали оба, разбились, кто обо что. Остались в темноте. Поднялся отец Арсений и проговорил: «Ну! Вот и привёл Господь вдвоём жить. Холодно, холодно, Алёша. Железо кругом».  За дверью громыхал засов, щёлкал замок, смолкли голоса и шаги, и в наступившей тишине холод схватил, сжал обоих. Сквозь узкое решетчатое окно светила луна, и её молочный свет слабо освещал карцер.  «Замёрзнем, отец Арсений, – простонал Алексей. – Из-за меня замёрзнем. Обоим смерть, надо двигаться, прыгать, и все двое суток. Сил нет, весь разбит, холод уже сейчас забирает. Ноги окоченели. Так тесно, что и двигаться нельзя. Смерть нам, отец Арсений. Это не люди! Правда? Люди не могут сделать того, что сделали с нами. Лучше расстрел!».  Отец Арсений молчал. Алексей пробовал прыгать на одном месте, но это не согревало. Сопротивляться холоду было бессмысленно. Смерть должна была наступить часа через два-три, для этого их и послали сюда.  «Что Вы молчите? Что Вы молчите, отецАрсений?» – почти кричал Алексей, и, как будто пробиваясь сквозь дремоту, откуда-то издалека прозвучал ответ:  «Молюсь Богу, Алексей!» —  «О чём тут можно молиться, когда мы замерзаем?” – проговорил Алексей и замолчал.  – «Одни мы с тобой, Алёша! Двое суток никто не придёт. Будем молиться. Первый раз допустил Господь молиться в лагере в полный голос. Будем молиться, а там воля Господня».

Холод забирал Алексея, но он отчётливо понял, что сходит с ума отец Арсений. Тот, стоя в молочной полосе лунного света, крестился и вполголоса что-то произносил. Руки и ноги окоченели полностью, сил двигаться не было. Замерзал. Алексею всё стало безразлично. Отец Арсений замолк, и вдруг Алексей услышал отчетливо произносимые отцом Арсением слова и понял: это молитва. В церкви Алексей был один раз из любопытства. Бабка когда-то его крестила. Семья неверующая, или, вернее сказать, абсолютно безразличная к вопросам религии, не знающая, что такое вера. Алексей – комсомолец, студент. Какая могла быть здесь вера?  Сквозь оцепенение, сознание наступающей смерти, боль от побоев и холода сперва смутно, но через несколько мгновений отчетливо стали доходить до Алексея слова: «Господи Боже! Помилуй нас грешных, Многомилостиве и Всемилостиве Боже наш, Господи Иисусе Христе, многия ради любве сшел и воплотился еси, яко да спасеши всех. По неизреченной Твоей милости спаси и помилуй нас и отведи от лютыя смерти, ибо веруем в Тя, яко Ты еси Бог наш и Создатель наш…». И полились слова молитвы, и в каждом слове, произносимом отцом Арсением, лежала глубочайшая любовь, надежда, упование на милость Божию и незыблемая вера.

Алексей стал вслушиваться в слова молитвы. Вначале смысл их смутно доходит до него, было что-то непонятное, но, чем больше холод охватывал его, тем отчетливые осознавал он значение слов и фраз. Молитва охватывала душу спокойствием, уводила от леденящего сердце страха и соединяла со стоящим с ним рядом стариком – отцом Арсением. «Господи Боже наш Иисусе Христе! Ты рекл еси пречистыми устами Твоими, когда двое или трое на земле согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцом Моим Небесным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них». И Алексей повторял: «… дано будет Отцом Моим Небесным, ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них…». Холод полностью охватил Алексея, всё застыло в нем. Лежал ли, сидел на полу, или стоял, он не сознавал. Всё леденело. Вдруг наступил какой-то момент, когда карцер, холод, оцепенение тела, боль от побоев, страх исчезли. Голос отца Арсения наполнял карцер. Да карцер ли?  «Там Я посреди них…».  Кто же может быть здесь? Посреди нас. Кто? Алексей обернулся к отцу Арсению и удивился. Всё кругом изменилось, преобразилось. Пришла мучительная мысль: «Брежу, конец, замерзаю».

Карцер раздвинулся, полоса лунного света исчезла, было светло, ярко горел свет, и отец Арсений, одетый в сверкающие белые одежды, воздев руки вверх, громко молился. Одежды отца Арсения были именно те, которые Алексей видел на священнике в церкви.  Слова молитв, читаемые отцом Арсением, сейчас были понятны, близки, родственны – проникали в душу. Тревоги, страдания, опасения ушли, было желание слиться с этими словами, познать их, запомнить на всю жизнь.  Карцера не было, была церковь. Но как они сюда попали, и почему ещё кто-то здесь, рядом с ними? Алексей с удивлением увидел, что помогали ещё два человека, и эти двое тоже были в сверкающих одеждах и горели необъяснимым белым светом. Лиц этих людей Алексей не видел, но чувствовал, что они прекрасны.  Молитва заполнила всё существо Алексея, он поднялся, встал с отцом Арсением и стал молиться. Было тепло, дышалось легко, ощущение радости жило в душе. Все, что произносил отец Арсений, повторял Алексей, и не просто повторял, а молился с ним вместе. Казалось, что отец Арсений слился воедино со словами молитв, но Алексей понимал, что он не забывал его, а все время был с ним и помогал ему молиться.  Ощущение, что Бог есть, что Он сейчас с ними, пришло к Алексею, и он чувствовал, видел своей душой Бога, и эти двое были Его слуги, посланные Им помогать отцу Арсению.  Иногда приходила мысль, что они оба уже умерли или умирают, а сейчас бредят, но голос отца Арсения и его присутствие возвращали к действительности. 

Сколько прошло времени, Алексей не знал, но отец Арсений обернулся и сказал: «Пойди, Алеша! Ложись, ты устал, я буду молиться, ты услышишь». Алексей лёг на пол, обитый железом, закрыл глаза, продолжая молиться. Слова молитвы заполнили все его существо: «… согласятся просить о всяком деле, дано будет Отцом Моим Небесным…». На тысячи ладов откликалось его сердце словам: «… Собраны во Имя Мое…». «Да, да! Мы не одни!» – временами думал Алексей, продолжая молиться. Было спокойно, тепло, и вдруг откуда-то пришла мать и, как это ещё было год тому назад, закрыла его чем-то тёплым. Руки сжали ему голову, и она прижала его к своей груди. Он хотел сказать: «Мама, ты слышишь, как молится отец Арсений? Я узнал, что есть Бог. Я верю в Него».  Хотел ли он сказать или сказал, но мать ответила: «Алёшенька! Когда тебя взяли, я тоже нашла Бога, и это дало мне силы жить».  Было хорошо, ужасное исчезло. Мать и отец Арсений были рядом. Прежде незнакомые слова молитв сейчас обновили, согрели душу, вели к прекрасному. Необходимо было сделать всё, чтобы не забыть эти слова, запомнить на всю жизнь. Надо не расставаться с отцом Арсением, всегда быть с ним.

Лёжа на полу у ног отца Арсения, Алексей слушал сквозь лёгкое состояние полузабытья прекрасные слова молитв. Было беспредельно хорошо. Отец Арсений молился, и двое в светлых одеждах молились и прислуживали ему и, казалось, удивлялись, как молится этот человек. Сейчас он уже ничего не просил у Господа, а славил Его и благодарил. Сколько времени продолжалась молитва отца Арсения и сколько времени лежал в полузабытьи Алексей, никто из них не помнил. В памяти Алексея осталось только одно: слова молитв, согревающий и радостный свет, молящийся отец Арсений, двое служащих в одеждах из света и огромное, ни с чем не сравнимое чувство внутреннего обновляющего тепла.

…Били по дверному засову, визжал замёрзший замок, раздавались голоса. Алексей открыл глаза. Отец Арсений ещё молился. Двое в светлых одеждах благословили его и Алексея и медленно вышли. Ослепительный свет постепенно исчезал, и наконец карцер стал темным и по-прежнему холодным и мрачным.  «Вставайте, Алексей! Пришли», – сказал отец Арсений. Алексей встал. Входили начальник лагеря, главный врач, начальник по режиму и начальник «особого отдела» Абросимов. Кто-то из лагерной администрации говорил за дверью: «Это недопустимо, могут сообщить в Москву. Кто знает, как на это посмотрят. Мороженые трупы – несовременно».  В карцере стояли старик в телогрейке, парень в разорванной одежде и с кровоподтеками и синяками на лице. Выражение лиц того и другого было спокойным, одежда покрылась толстым слоем инея.
— Живы? – с удивлением спросил начальник лагеря. – Как вы тут прожили двое суток?
— Живы, гражданин начальник лагеря, – ответил отец Арсений.
Стоящие удивленно переглянулись.
— Обыскать, – бросил начлага.
— Выходи, – крикнул один из пришедших надзирателей.

Отец Арсений и Алексей вышли из карцера. Сняв перчатки, стали обыскивать. Врач также снял перчатку, засунул руку под одежду отца Арсения и Алексея и задумчиво, ни к кому не обращаясь, сказал:

  — Удивительно! Как могли выжить! Действительно, тёплые.

Войдя в камеру и внимательно осмотрев ее, врач спросил:

 — Чем согревались?

 И отец Арсений ответил:

 — Верой в Бога и молитвой.
— Фанатики. Быстро в барак! – раздражённо сказал кто-то из начальства. Уходя, Алексей слышал спор, возникший между пришедшими. Последняя фраза, дошедшая до его слуха, была: «Поразительно! Необычный случай, они должны были прожить при таком морозе не более четырёх часов. Это поразительно, невероятно, учитывая 30-градусный мороз. Вам повезло, товарищ начальник лагеря по режиму! Могли быть крупные неприятности».

         Барак встретил отца Арсения и Алексея, как воскресших из мёртвых, и только все спрашивали: «Чем спасались?»– на что оба отвечали: «Бог спас!». Ивана Карего через неделю перевели в другой барак, а ещё через неделю придавило его породой. Умирал мучительно. Ходили слухи, что своя же братва помогла породе придавить его. Алексей после карцера переродился, он привязался к отцу Арсению и всех, находившихся в бараке, расспрашивал о Боге и о православных службах.

                                       По материалам православных сайтов.

Опубликовал 8 марта 2019.
Размещено в Главная страница.
.